Чавылко Екатерина Моисеевна родилась в 1922 году в Алтайской губернии.
10 июля 1941 года, когда немецко-фашистские войска развернули наступление на юго-западном и северном подступах к Ленинграду, у меня родилась дочь, которую назвали Людмилой - «милая людям». В августе буквально на один день заехал муж в связи с переводом в летную группу, и мы успели сфотографироваться с нашей полумесячной дочкой. Этот снимок - все, что осталось на память о них, Алеше и Людочке. Муж уехал, и от него ни треугольничка, ни известия. Началась блокада. Мы с девочкой находились дома - ясли не работали, а оставить ее, чтобы пойти на работу, было не на кого. Мама, работавшая на военном заводе, получала 250 граммов хлеба, а мы с Людочкой по 125. Молоко у меня сразу пропало. Девочку кормили жевкой - многоразово пережеванным хлебом. Мама мне не позволяла этого делать, говорила: «Вдруг ты ненароком проглотишь, не выдержишь». И делала жевку сама. А хлеб какой был? Мука и жмых-дуранда.И еще бумага была такая - селедочной называли. Ее размачивали и добавляли в хлеб.
За хлебом уже в полшестого утра стояла очередь, в шесть утра булочная открывалась: а хватит ли хлеба? Когда утром идешь за хлебом, на улице уже лежат погибшие люди, а кое-где и живые. Человек упадет, и никто не поднимет, потому что от бессилья сам упадешь рядом.
Сестра Шура однажды выпросилась домой, она работала на военном заводе «Большевик» и там же ночевала с четырехлетним сыном, так как дом далеко и пешком добираться не было сил, трамваи не ходили. Когда пришла на квартиру родителей мужа, там в живых никого не было. Свекор лежал на кровати мертвый с поясным ремнем в зубах, умер, пытаясь жевать его от голода. У мужа в замерших руках и во рту древесный уголь из буржуйки. Свекровь спокойна, словно уснула. Так и оставила их сестра. Сил не было, чтобы завернуть их в одеяло, уж не говоря о том, чтобы вынести тела на улицу. Тогда во многих домах так было...
Мы жили втроем: я с Людочкой и мама. Мама, постоянно куда-то уходила, откуда она черпала энергию - сказать не берусь, но возвращалась она то с мешочком стручков акаций, то с собранным мхом, то с прессованным сеном, то с кулечком опилок. Это было существенной добавкой к рациону. Замешанные в лепешки, поджаренные на керосине, они съедались моментально. А то, что желудок не слишком был подготовлен к приему такой пищи и реагировал соответственно, было делом десятым. Как-то носившая в менку (обмен) что-то из вещей мама добыла у военных на линии обороны засоленный в чанах, очищенный и порезанный картофель. Не поверите - он был вкуснее довоенных пирожных и шоколада с орехами.
Раз в месяц я ходила в госпиталь к сестре, которая работала там медсестрой. Нелегкое пешее путешествие под бомбежками и артобстрелами, при постоянном голодании, слабости каждый раз могло быть последним... Когда я приходила в госпиталь, по палатам моментально проносилась весть: «К медсестричке ее сестра из города пришла». Раненые обступали меня, спрашивали о положении в городе, несли хлеб - кто сколько мог. Это были частицы их собственных паек, а значит, их жизней, ведь они видели во мне: кто дочь, кто сестру, кто мать или жену....
